РОЛЬ Константина в раннем христианстве

Христианство Константина«Код да Винчи» — история о борьбе правды и неправды, добра и зла. Поэтому нет ниче­го удивительного в том, что героев этого романа можно раз­вести по двум соответствующим сторонам. К хорошим геро­ям относятся, конечно же, Роберт Лэнгдон и Софи Невё, искренние в своих мыслях и намерении узнать правду. Не­однозначно положителен глава судебной полиции Безу Фаш, бесцеремонный персонаж, чьи действия часто кажутся своекорыстными и самонадеянными, но который в конце оказывается на стороне добра/В числе отрицательных персонажей мы видим, к своему удивлению, Лью Тибинга («Учи­теля» — до его саморазоблачения кажется, что он на стороне Лэнгдона и Невё); Реми, шофера и шпиона Тибинга; монаха-альбиноса Сайласа, который убивает по заказу, с целью достижения, как ему кажется, большей справедливости.

Однако не только действующие лица этого произведе­ния, но и исторические фигуры, на которых строится сюжет, можно ассоциировать с добром или злом. Иисус и Мария Магдалина, конечно, положительные персонажи из прошлого. С другой стороны, архетипически плохой парень — римский император четвертого века Констанстин. Константину фактически вменяются в вину многие из болезней, которые начиная с его дней разъедают хри­стианство. В соответствии с Лью Тибингом (и отчасти с Лэнгдоном), именно Константин навсегда изменил форму христианства, подчеркнув в нем главенство муж­ского начала, демонизировав женское, ложно приписав божественную сущность смертному пророку Иисусу и уничтожив более ранние евангелия, в которых просла­влялась его человечность, в то время как канонические тексты представляли его божеством. Верно ли это изо­бражение?

Христианство Константина

Точнее, мы узнаем от Тибинга, что Константин, оставаясь язычником всю свою жизнь, на самом деле так и не стал хри­стианином; Константин просто использовал христианство в своих политических целях. Предположительно, он созвал Никейский собор в 325 году в попытке объединить христи­ан, вынудив их признать Иисуса Богом, а не человеком (до тех пор христиане воспринимали Иисуса как человека). А затем Константин создал Библию в ее нынешнем виде, Библию, из которой исключены все упоминания о священ­ном женском начале и восславлено мужское, в которой человек Иисус объявляется божеством.

Насколько эти утверждения о Константине соответству­ют исторической реальности и насколько они являются плодом фантазии, вымыслом, который развивается в этом произведении, но не имеет оснований в истории? Мы можем начать с вопроса о степени приверженности самого Константина христианству. Правда ли то, что он всю свою жизнь оставался язычником и так и не обратился в христи­анство?

Рассмотрим ключевой разговор между Софи и Лью Тибингом на эту тему:

—  А я думала, Константин был христианином, — сказала Софи.

—   Едва ли, — покачал головой Тибинг. — Он всю жизнь про­жил язычником, и крестили его только на смертном одре, когда он был слишком слаб, чтобы протестовать. Через три столетия после распятия Иисуса Христа на кресте число его последователей неизмеримо возросло. Христиане воевали с язычниками, конфликт настолько разросся, что Риму угро­жал раскол на два отдельных государства. Константин пони­мал, что надо как-то спасать ситуацию. И вот, в 325 году нашей эры он решил объединить Рим под знаменем одной религии. А именно — христианства.

Софи удивилась: Но что заставило императора-язычника выбрать государственной религией христианство?

Тибинг усмехнулся: Константин был весьма неплохим стратегом. Он понимал, что христианство находится на подъеме, и просто сделал ставку на фаворита (с. 280-281).

Историки не откажут этим утверждениям в некоторой справедливости, но в целом они скорее вымысел, чем факт. Сначала нужно рассмотреть путь развития христиан­ства, который привел к знаменитому обращению Констан­тина в веру.

Распри между христианами и язычниками

Неверно утверждать, как это делает Тибинг, что «между христианами и язычниками начались распри, и конфликт достиг таких размеров, что грозил расколоть Рим надвое». Здесь явно преувеличена сила христианства до обраще­ния Константина, и кажется, будто христиане были почти столь же многочисленны, как и язычники, и постоянно то наступали, то защищались. На деле все было совершенно иначе. Христиане до Константина в начале четвертого века составляли в империи ничтожное меньшинство и терпели гонения со стороны групп подавляющего боль­шинства — язычников и их правительственных структур.

Для начала мне, наверное, следовало бы уточнить дефи­ниции. Язычники в данном контексте — термин не негатив­ный. Он просто обозначает приверженцев распространен­ных на территории империи политеистических религий, то есть религий, почитающих многих богов. А поскольку каж­дый в этой империи, за исключением иудеев и христиан, почитал многих богов, этот термин объединяет подавляю­щее большинство населения.

Боги, которым поклонялись, были самые разнообраз­ные. Были «великие боги», известные нам по греческой и римской мифологии, — например греческие Зевс, Арес и Афина или их римские аналоги Юпитер, Марс и Минерва. Но помимо них были божества местные и функциональные: боги-покровители, обитавшие в больших и малых городах по всей империи (разные боги в разных местах), семейные боги и боги домашнего очага, боги лесов, рек и полей, боги, выполнявшие разнообразные функции — обеспечивавшие хороший урожай, плодовитость скота, помощь женщинам в деторождении, здоровье, благополучие и мир, оказывавшие мелкие услуги тем, кто об этом попросит.

На протяжении этого периода Римской империи суще­ствовала тенденция к предпочтению одного бога, главен­ствующего над остальными, бога верховного. Известно, что сам Константин поклонялся «незримому солнечному богу» (лат. 8о1 1пу1сш$) до и даже после того, как стал христиани­ном. Иногда Константин (и другие), похоже, идентифици­ровал это божество с богом Аполлоном, который также ассоциировался с солнцем. Но, обратившись в христиан­ство, Константин, по-видимому, решил, что это божество в действительности христианский Бог.

Так или иначе, в языческих культах империи процветало многобожие, и богам этим поклонялись как кому заблагорас­судится. Это важно понять, для того чтобы вникнуть в суть взаимоотношений христиан и язычников, которые имеет в виду Лью Тибинг, говоря о том, что «между христианами и язычниками начались распри». На самом деле это не совсем так. Яростные нападки действительно имели место, но истории известно, что они были почти исключительно односторонними. Это языческое большинство боролось с христианским меньшинством, пытаясь истребить его.

В сущности, христианство с момента своего зарождения было гонимой религией1. Начало религии фактически поло­жили страдания и казнь ее основателя, Иисуса. И после его смерти многих из его последователей постигла та же судь­ба. Иногда ранних христиан преследовали иудеи, посколь­ку, по многим представлениям иудеев, христиане богохуль­ствовали, называя Иисуса мессией. Но со временем все большую роль в этих преследованиях стали играть римские язычники и их правительственные чиновники.

Причины, по которым язычники ненавидели христиан, были связаны с отношением язычников к своим богам. Боги обеспечивали им жизненные блага: здоровье, процветание, любовь, мир, плодородие и так далее. Они делали это про­сто в обмен на поклонение — жертвование животных или другой снеди по случаю и славословия в свою честь. Эти боги не соперничали друг с другом, требуя, чтобы религиоз­ные обряды совершались только во имя того или иного из них. Все они были богами, и все заслуживали почитания. Что, однако, случалось, когда их переставали должным образом почитать? Они могли разгневаться, и тогда — толь­ко держись! Боги могли отомстить, наслав всяческие «при­родные» бедствия: чуму, голод, засуху, землетрясение. Когда такое случалось, простейшим объяснением было то, что боги покинули их. А причиной тому было недостаточное внимание к ним. А кто отказывался поклоняться богам дол­жным образом? Христиане, которые утверждали, что Бог един, это Бог Иисуса, и поклоняться следует только Ему2.

Когда бедствия обрушивались на города, столицы и целые области во втором и третьем столетиях от Рождества Христова, легко было поверить, что в этом виноваты хри­стиане. Иногда это приводило к насилиям толпы по отноше­нию к христианам. А когда такие волнения выходили из-под контроля, римским властям приходилось порой вмешивать­ся и оказывать официальное давление на христиан, с тем чтобы заставить их публично отречься от своей веры в хри­стианского Бога и должным образом почитать богов языческих. Когда христиане отказывались, их наказывали, в том числе подвергая пыткам и казням.

Такова была реальная ситуация с христианами и языч­никами в империи. Это не была, как утверждает Тибинг, борь­ба двух враждующих групп. Это было преследование языческим большинством христианского меньшинства. Как оказывается, гонения на христиан достигли апогея непосред­ственно перед появлением на сцене Константина. Его пред­шественником был император Диоклетиан, управлявший вос­точной частью империи, в то время как западная находилась под властью его соправителя Максимиана. Диоклетиан решил, что с христианами (которые в то время, по-видимому, составляли 5-8 процентов населения империи) необходимо покончить раз и навсегда. Поэтому в 303 году нашей эры он, при поддержке Максимиана, инициировал общеимперскую кампанию преследований (ранее, начиная с первого века, пре­следования, как правило, носили сугубо локальный характер). Было обнародовано несколько императорских указов, призы­вавших к сожжению христианских книг, разрушению христи­анских церквей, лишению христиан классовых привилегий и, наконец, разрешавших арест христианских священников. В 304 году еще один указ потребовал, чтобы все подданные Рим­ской империи совершали жертвоприношения богам; непови­новение означало смерть или принудительные работы. Хри­стиане, разумеется, не могли повиноваться, не изменив своей вере. Эти «великие гонения», как их назвали, продолжались, возобновляясь время от времени, около десятилетия.

В соответствии с беглым обзором Лью Тибинга, именно Константин в 325 году положил конец конфликтам между язычниками и христианами. Это также не соответствует действительности. Константин остановил гонения на хри­стиан в 313 году нашей эры, на следующий год после своего обращения. Чтобы понять, как все это происходило, нам нужно рассмотреть само его обращение, которое было весь­ма непростым делом. Но одно совершенно ясно: вопреки утверждению Тибинга, Константин не оставался всю свою жизнь убежденным язычником. Он сам связывает свое обра­щение с решительным моментом, случившимся, как оказы­вается, на поле сражения.

Обращение Константина

К сожалению, у нас нет надежных свидетельств о том, что же в действительности произошло, когда Константин обра­тился к вере, только рассказы — вроде записанного Евсеви- ем, религиозным биографом Константина, христианским писателем четвертого века, которого иногда называют «отцом церковной истории», поскольку он был первым хри­стианином, оставившим подробное и всестороннее изложе­ние истории церкви начиная от дней Иисуса до своего вре­мени, времени Константина. Кроме десятитомной «Исто­рии Церкви» он написал биографию Константина. Как легко представить, эта биография окрашена личными взгля­дами Евсевия на христианство. Но даже если и так, он заяв­ляет, что слышал от самого Константина о его знаменитом обращении спустя несколько лет после этого события.

Гадая, что бы это могло значить, той же ночью он увидел сон, в котором ему явился Христос с тем же символом и ска­зал, чтобы он использовал его как защиту от врагов. На сле­дующий день Константин, собрав мастеров, описал им этот символ, и они воспроизвели его из золота и драгоценных камней. Он имел форму креста с двумя греческими буквами наверху — сЫ и гЬо — первыми буквами имени Христа в гре­ческом языке. По Евсевию, Константин созвал религиоз­ных советников, которые могли бы объяснить, что все это означает, и они сказали ему, что если он станет поклоняться христианскому Богу, то получит защиту во всем.

Вступив затем под этим символом в битву с Максенцием на Мильвийском мосту, он одержал сокрушительную победу и про­возгласил себя верховным императором запада (другой гене­рал, Лициний, был императором восточной части империи).

Лью Тибинг прав, сообщая, что он отнюдь не превратился с этого момента в усердного и истового христианина, истре­бив в себе все языческое. Во-первых, ученые отмечают, что он, похоже, продолжал поклоняться богу солнца даже после своего «обращения»: монеты, чеканившиеся в его правле­ние, еще девять лет после этого продолжали нести на себе изображение 8о1 1пу1сШ5. В представлении Константина могли слиться его старая религия с новообретенной верой в христианского Бога. Возможно, не случайность то, что по его установлению христианскому Богу следовало покло­няться в день солнца (зип — 8ипс1ау, воскресенье), а Рожде­ство Христово праздновать во время зимнего солнцестоя­ния. Но так или иначе, вопреки утверждению Тибинга, Кон­стантин начал в некотором смысле осознавать себя христианином с того кульминационного момента в 312 году.

В следующем году Константин, договорившись с Лици- нием, своим соправителем, контролировавшим восточную часть империи, объявил о прекращении преследований христиан на территории всей империи. В частности, был издан указ, известный как Миланский эдикт, обеспечивав­ший свободу вероисповедания для всех подданных импе­рии — христиан, язычников и иудеев — и отправления культа бога (богов) привычным для них образом. Именно это — а не созванный двенадцать лет спустя Никейский собор — поло­жило конец конфликтам между язычниками и христианами.

С этого момента Константин осознавал себя — и другие считали его — христианином, хотя, как я уже отмечал, остат­ки былой приверженности языческим богам сохранялись еще на протяжении лет десяти. Но к началу 320-х годов Кон­стантин уже твердо придерживался христианской веры. Ли Тибинг верно замечает, что Константин принял крещение только на своем смертном одре (в 337 году), но это произо­шло не вопреки его воле, на что намекает Тибинг. В действи­тельности для христиан не было чем-то необычным откла­дывать свое крещение до самого конца. Однако задолго до этого Константин всенародно демонстрировал свою при­верженность христианству, в том числе благодеяниями, которыми он осыпал христианскую церковь и ее духовен­ство на протяжении двадцати с лишним лет.

Остается вопрос: почему Константин обратился в христиан­скую веру? Трудно сказать, прав ли на этот счет Тибинг, утвер­ждая, что Константин просто «поставил на фаворита». Очевид­но, что Константин намеревался объединить империю, кото­рая столь долгое время была раздроблена (на протяжении пятидесяти лет до восшествия на трон Диоклетиана империя повидала двадцать разных императоров). С этой целью он пред­принял ряд финансовых и политических мер. И, возможно, в признании христианского Бога он видел способ достижения культурного единства империи: она могла стать целостной империей, почитающей одного Бога (христианского Бога вме­сто разномастных богов, которым в противном случае поклоня­лись бы по всей империи), с одним императором во главе. Один Бог, одна вера, один император, одна империя.

Несомненно одно: обращение Константина — самое при­мечательное событие в истории западной цивилизации. Хри­стианство превратилось из религии преследуемого и ненави­димого в империи меньшинства в религию, которой отдал предпочтение сам император. Церковь купалась в располо­жении; стало очень популярным принимать христианство и таким образом отрекаться от языческих богов. Люди обраща­лись толпами. К концу четвертого столетия большая часть населения империи стала христианской. Все императоры после Константина, за одним мимолетным исключением, были христианами. За пятьдесят лет после его смерти хри­стианство превратилось в официальную религию империи. Как сказал один писатель, обращение Константина было «вторым по величию из всех известных истории сюжетов»4.

Но его обращением в 312 году и эдиктом о веротерпимо­сти в 313 году дело не закончилось. Поскольку, как замечает сам Тибинг, нечто значительное произошло в 325 году. Тибинг ошибается, говоря, что именно тогда Константин предпринял попытку объединения империи под знаменем христианства. Этот процесс уже шел. Но возникла проблема с использованием христианства как средства объединения: христианская Церковь сама не была едина в понимании неко­торых фундаментальных вопросов, не менее важных, чем ее теологические представления. Для того чтобы христиан­ство объединило империю, ему самому нужно было объеди­ниться. И это была истинная причина, по которой Констан­тин созвал собор христианских епископов (их было около 200-250), которым предстояло решить вопросы, вызываю­щие внутренние разногласия христиан; он состоялся в горо­де Никее, потому и был назван Никейским собором.

Никейский собор

Тибинг упоминает об этом соборе во время разговора с Софи в своей гостиной. Он объясняет ей, что Никейский собор был созван Константином для того, чтобы с помощью голосования установить божественную природу Христа и тем самым укрепить основы самой императорской власти.

Во времена слияния двух религий Константину нужно было укрепить новую христианскую традицию, и он созвал знаменитый Вселенский собор. На этом собрании обсужда­лись, принимались и отвергались многие аспекты христиан­ства — дата Пасхи, роль епископов, церковные таинства и, конечно, божественность Xриста.

—   Что-то я не понимаю… Божественность Иисуса?

—     Моя дорогая, — торжественно объявил Тибинг, — до этого исторического момента Иисус рассматривался Его последователями как смертный пророк… человек, безуслов­но, великий и влиятельный, но всего лишь человек. Простой смертный.

—   Не сын Бога?

—    Да, — радостно воскликнул Тибинг. — Только на этом Вселенском соборе Христос был провозглашен и официаль­но признан Сыном Божиим. В результате голосования.

—    Погодите. Вы что же, хотите сказать, что божествен­ная сущность Иисуса стала результатом голосования?

—     Причем выиграл Он лишь с небольшим преимуще­ством голосов, — сказал сэр Тибинг… — Официально провоз­гласив Иисуса Сыном Божиим, Константин тем самым пре­вратил Его в божество, существующее как бы вне мира людей, чья власть над ними вечна и незыблема (с. 282).

И опять в речи Тибинга смешиваются элементы реально­сти и вымысла. Константин действительно созвал Никей- ский собор, и одним из обсуждавшихся вопросов была боже­ственность Иисуса. Но собор созывался вовсе не для того, чтобы решить, был или не был Иисус Богом, как утверждает Тибинг. Совсем напротив: все участники собора — и факти­чески почти все христиане — уже были согласны в том, что Иисус — Бог, Сын Божий. Обсуждавшийся вопрос заключал­ся в том, как понимать божественность Иисуса в свете того, что Он был также и человеком. А также как могут и Иисус, и Бог быть Богом, если Бог един? Именно это обсуждал Никейский собор, а вовсе не вопрос о божественности Иисуса. И уж конечно, не было никакого голосования, для того чтобы подтвердить эту божественность: это уже было общим убеждением христиан, утвердившимся еще в годы зарождения этой религии.

Божественная и человеческая сущности Христа

Рассуждая на тему божественности Христа, Тибинг рисует Софи довольно противоречивую картину. С одной стороны, он отмечает, что до Никейского собора в 325 году Иисуса не признавали Богом; с другой стороны, он утверждает, что Константин включил в канон Священного Писания только те евангелия, в которых Христос представал божеством, уничтожив все остальные евангелия, изображавшие Его человеком. Но если христиане не признавали божествен­ность Иисуса до Никейского собора (точка зрения Тибин­га), то как уже в первом столетии Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна могли изображать его Богом (что также является точкой зрения Тибинга)?

Даже без учета этого противоречия позиция, изложен­ная Тибингом, неверна по всем ключевым пунктам: христи­ане признали Иисуса Богом еще до Никейского собора; в Евангелиях Нового Завета Он предстает настолько же чело­веком, насколько и божеством; евангелия, не включенные в

Новый Завет, изображают Его божеством настолько же — или даже больше, — насколько и человеком. В этой главе я остановлюсь на первых двух пунктах, а третий рассмотрю в последующих.

Для исследователей, изучающих историю христиан­ской теологии, звучит по меньшей мере абсурдно заявле­ние Тибинга о том, что христиане до Никейского собора не считали Иисуса Богом. Наиболее ранний из известных нам христианских авторов — апостол Павел; некоторые из его писаний содержатся в Новом Завете. Павел писал свои послания приблизительно через двадцать-тридцать лет после смерти Иисуса (за 250 лет до Никейского собо­ра), и из них становится совершенно очевидным, что Павел видит в Иисусе Христе в некотором роде Бога. В одном из своих ранних писем, Послании к филиппий- цам, он пишет:

Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе: Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек… (Флп 2:5-7).

Для Павла — и предположительно для филиппийцев — Христос был «образом» Божиим и в некотором роде равным Богу, пусть даже и сделавшись человеком.

Сходные представления можно обнаружить и в других писаниях Нового Завета. Одно из обычных для этих писа­ний именований Иисуса — «Сын Божий». Вряд ли этот эпи­тет был придан Христу на основании голосования узкого круга лиц на Никейском соборе, состоявшемся сто лет спу­стя! Самое раннее Евангелие — от Марка — начинается с объявления его темы: «Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия» (Мк 1:1)5. Последнее из канонических Еванге­лий, Евангелие от Иоанна, еще более определенно. Здесь

Иисус не просто Сын Божий — хотя и это также (см. Ин 1:18, 3:16, 18), — но в некотором роде и сам Бог.

Об этом говорится в стихе, начинающем это Евангелие:

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть (Ин 1:1-3).

А кем для Иоанна является это «Слово», которое было в начале у Бога и которое фактически Само было Богом? Остается мало сомнений по этому поводу, поскольку, как он говорит в конце этого стиха:

И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благо­дати и истины; и мы видели славу Его, славу, как Единород­ного от Отца. …благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа (1:14, 17).

Для этого автора, уже в первом столетии, Иисус Хри­стос — Бог сущий («Слово»), через которого Бог создал этот мир, Тот, кто полностью явил Бога своему народу, поскольку Сам Он был Богом, сошедшим с небес и облек­шимся плотью.

Вот почему в этом Евангелии Иисус может утверждать свое тождество с Богом. Как Он говорит в одном месте: «Я и Отец — одно» (10:30). И вот почему в этом Евангелии Его божественную сущность признают Его ученики, включая Фому неверующего в конце повествования, который, увидев восставшего из мертвых Христа, воскликнул: «Господь мой и Бог мой!» (20:28)

Однако это видение Иисуса как Бога можно встретить не только в посланиях Павла и евангелиях. Это распространен­ное среди христианских писателей первых столетий пред­ставление. Один из ранних писателей, не включенных в Новый Завет, христианский мученик Игнатий Антиохий- ский (ум.110 г. н. э.), изложил это в свойственной ему поэти ческой манере:

Есть только один врач, телесный и духовный, рожден­ный и нерожденный. Бог во плоти, в смерти истинная жизнь, от Марии и от Бога, сперва подверженный, а потом не подверженный страданию, Господь наш Иисус Христос (Игнатий. Поэма «К эфесянам», 7.2).

С самого начала — насколько мы можем судить по дошедшим до нас первым писаниям христиан — для всех было очевидным, что Иисус в некотором роде является божеством. Но всегда существовало смущающее препятствие, поскольку большин­ство христиан знало также, что одновременно Иисус был чело­веком. Как Он мог быть человеком, если был Богом? Над этим вопросом христиане бились столетиями, и в некотором смысле именно этот вопрос призван был решить Никейский собор.

Однако прежде чем говорить о проблеме, послужившей непосредственным поводом к созыву этого собора, мне бы хотелось подчеркнуть тот факт, что большинство ранних христиан воспринимало Христа и как человека, и как Бога. Я вынужден остановиться на этом потому, что в «Коде да Винчи» Тибинг замечает, что все христиане до Никейского собора видели в Христе человека, а не Бога, — за исключени­ем, по-видимому, авторов четырех Евангелий, вошедших в Новый Завет, где Он изображается, в соответствии с Тибин- гом, только лишь Богом. Как уже говорилось, это неверно по всем пунктам. Но в особенности неверно то, что в Еванге­лиях Нового Завета Иисус не рассматривается как человек. Совсем напротив: Иисус очень человечен в этих книгах, что становится ясным даже при простом прочтении Евангелий.

В самом раннем новозаветном Евангелии от Марка Иисус, конечно, назван Сыном Божиим. Но в целом Он изо­бражается как иудейский пророк, мало отличающийся от других иудейских пророков. Он ведет исключительно чело­веческую жизнь (именно в этом евангелии нет ни слова о чудесном рождении), Он ест, пьет, гневается, испытывает муки, страдает, истекает кровью, наконец умирает. Кто же Он здесь, если не человек? То же можно сказать и об осталь­ных рассматриваемых евангелиях, даже в Евангелии от Иоанна, который заходит дальше в изображении Иисуса божеством. Даже здесь Иисус вполне человек, испытываю­щий усталость, голод, печаль и так далее.

Разрешение противоречия, касающегося божественной и человеческой сущностей Христа

Принимая во внимание тот факт, что самые ранние наши источники изображают Иисуса одновременно и Богом и человеком, зададимся вопросом: как они обходят эту труд­ность? Как, иными словами, Иисус может быть Богом, если Он также и человек? Эта проблема не давала христианам покоя, поскольку они признавали, что человеческое и боже­ственное — совершенно разные вещи: Бог не может быть человеком, как человек не может быть камнем.

Разные ранние христиане по-разному решали эту пробле­му. Некоторые, конечно, утверждали, что Иисус был настоль­ко человеком, что даже, в сущности, и не был Богом, а другие доказывали, что Он настолько Бог, что вовсе даже и не чело­век. Однако обе эти точки зрения уже во втором столетии рас­сматривались как ереси (то есть ложные учения). Первый под­ход, например, был характерен для группы христиан второго века, известных ученым как «адопцианисты». Эти люди утвер­ждали, что Иисус был человеком в полном смысле этого слова — он был рожден естественным образом Марией и Иоси­фом, рожден так же, как и другие. Единственное, что отлича­ло Иисуса от других, в соответствии с этими адопцианиста- ми, — это то, что Он был более праведным, чем все прочие. И в результате этой непревзойденной праведности Бог предназ­начил Ему быть Своим «Сыном», то есть фактически усыно­вил Его при крещении, когда голос с небес возвестил: «Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя» (см. Пс 2:7).

Как на челсзска, в результате усыновления ставшего Сыном Божиим, в предста­влении христиан-адопцианистов, на Иисуса была возложена божественная миссия искупить своей смертью грехи осталь­ных. Что Он и сделал, честно исполнив Божье приказапие. В награду за верность Господь воскресил его из мертвых и воз­нес одесную Себя, где Он теперь пребывает в силе и славе, в ожидании Своего возвращения на землю в Судный день.

Нынешних христиан озадачил бы такой взгляд и заставил задаться вопросом: а почему эти христиане-адопцианисты не могли просто почитать свой Новый Завет, чтобы понять, что их представления неверны (поскольку Иисус был рожден непорочно и в действительности был Сыном Божиим). Однако причина, по которой они не прочли Новый Завет, ясна. Нового Завета еще не было. Конечно, все книги Нового Завета (послания Павла и Евангелия, например) были уже написаны. Но они еще не были объединены в канон Священ­ного Писания и не были названы Новым Заветом. Формиро­вание канона стало результатом дискуссий, в том числе и дис­куссий по поводу сущности Христа в первые столетия.

Во втором-третьем столетиях были и другие христиане, занимавшие противоположные позиции: они настаивали на том, что природа Иисуса полностью божественна, и в дей­ствительности Он не мог быть человеком. Иногда сторон­ников этой теории называли «докетами» (от греческого слова йоке, означающего «казаться» или «иметь вид»), поскольку они утверждали, что Иисус не был человеком, а только казался таковым. Он был Богом, и только Богом. Таким образом, только казалось, что Иисус имеет человече­скую плоть и кровь, человеческие чувства, человеческую уязвимость и человеческую способность страдать и умирать. На самом деле все это было только видимостью.

Большинство христиан отвергало взгляды как адопциани- стов, так и докетов, и твердо верило, что Иисус был и челове­ком (как утверждали адопцианисты), и Богом (как заявляли докеты). Но как Он мог быть и тем и другим одновременно? Вот в этой сфере и лежат наиболее интересные разногласия между разными группами ранних христиан, и именно эти раз­ногласия привели со временем к созыву Никейского собора.

До этого существовало несколько любопытных решений проблемы двойственности природы Христа и связанного с ней вопроса: как Он мог быть Богом, если Богом был Бог- Отец, а Бог только один, и двух быть не может. Как такое воз­можно? Одним из ранних ответов был такой: говорили, что Иисус в действительности был самим Богом-Отцом, который стал человеком. Таким образом, Иисус был и Богом, и челове­ком (поскольку Он действительно стал человеком), и таким образом получалось, что Бог только один, далее несмотря на то что Иисус был Богом и Бог был Богом, поскольку Они — одно.

Однако со временем эту теорию объявили ересью (как и адопцианство, и докетизм), что было вызвано несколькими причинами. Ее оппоненты указывали на то, что Бог-Отец превыше всего, и Он пребывает над такими поставленными человеку пределами, как мораль, страдания и смерть. Одна­ко сказать, что Иисус — это Бог-Отец, означало бы сказать, что Бог-Отец страдал. Оппоненты этой теории назвали ее патрипассианизмом («страдания Отца») и подвергли осмея­нию. Они, например, с иронией замечали: не разговаривал же Иисус сам с собой, когда молился (см. Ин 17).

Но все же, как Он мог быть и человеком и Богом в одно и то же время? И как могли Он и Бог (и Дух Святой) быть Богом, если Бог только один? Очень немногие христиане согласились бы признать, что Бог не один, — это было бы язычеством. Так как же они могли оставаться монотеиста­ми, признавая Христа Богом?

Арий и Никейский собор

Одно из решений этой проблемы и привело впоследствии к Никейскому собору. В начале четвертого столетия, почти в то же время, когда произошло обращение Константина, в

Александрии Египетской, важном центре христианского мира, проповедовал популярный пресвитер Арий6. Арий пытался разрешить проблему природы Христа, утверждая, что в начале был только Бог-Отец. Но в какой-то момент бес­конечно далекого прошлого Он сотворил Себе Сына, и имен­но через этого Сына Божьего, Христа, Он создал все сущее. Таким образом, Христос оказывался существом божествен­ным — но Он был ниже Бога-Отца, являясь Его первым творе­нием. И Христос был тем, кто создал все остальное. Затем Он вочеловечился, рожденный Девой Марией; Он умер во иску­пление грехов человечества, был воскрешен из мертвых и продолжает пребывать с Богом, как Его Сын, на небесах.

Это решение проблемы идентификации Христа было крайне популярным, в частности, потому, что так удачно сохраняло все утверждения, которые христиане привыкли слышать о Боге (есть только один Бог; Он воплощается перед нами в Христе) и о Христе (Он имеет божественную природу; Он вочеловечился). Но были и другие христиане, которые подвергли эти утверждения серьезному сомнению, поскольку, с их точки зрения, Христос представал в них вто­ростепенной фигурой по сравнению с Богом-Отцом и являлся не вполне божеством. Среди оппонентов Ария был Афанасий — тогда молодой дьякон Александрийской церкви, ставший одной из самых значительных фигур в истории христианства четвертого века. Афанасий и его сторонники настаивали на парадоксальном понимании Христа как Бога и все же человека. Христос существовал всегда — Он не был сотворен в какой-то определенный момент времени, — и Он сам имел всецело божественную природу (а не был наделен ею в результате каких-то преобразований). Фактически Он имел ту же сущность, что и сам Бог-Отец. Именно такое понимание в конечном итоге привело к догмату о Троице, согласно которому Бог един, но существует в трех лицах. Все три ипостаси единосущны и равно вечны, но не являются тремя Богами: Бог один, явленный в трех лицах.

Все эти дискуссии могут показаться нам сегодня довольно странными. Но в Александрии и в других частях христианского мира начала четвертого столетия эти вопросы горячо обсуждались. И в жаре этих дебатов рож­далось единство церкви, поскольку дискуссии, споры и даже акты насилия в конечном итоге позволили преодо­леть вопрос о том, был ли Иисус, если Его создали как второстепенное божество, лишь «подобным» Богу, или «единосущным» Ему и равно вечным. Более поздние тео­логи, оглядываясь назад, отмечали, что разница в пози­циях двух борющихся сторон заключалась не более чем в одном г: одни говорили, что Иисус подобен Богу (греч. кошоюизгоз), а другие — что Он единосущен Богу (греч. котооизюз). Но это г в то время таило в себе поистине взрывную силу.

Какое все это имеет отношение к Константину? Как мы уже видели, — и как отмечал сам Тибинг, — Константин хотел, чтобы христианство помогло ему объединить импе­рию. Но как могло христианство привести к единству, если внутри себя оно было расколото по казавшемуся тогда фундаментальным вопросу (в некотором роде основ­ному теологическому вопросу) — о природе Самого Бога? Константин, стремясь к единству церкви ради единства империи, созвал собор, чтобы разрешить вопрос, наибо­лее остро поставленный Арием: был ли Христос боже­ственным творением Отца или Сам являлся равно вечным и единосущным Богу.

Никейский собор собрался для того, чтобы решить этот вопрос, в 325 г. н.э.7 Вопреки утверждению Лью Тибинга, при «голосовании» победившая позиция была поддержана не таким уж и узким кругом лиц. Подавляющее большинство епископов — 200 из 250 — высказалось против взглядов Ария и солидаризировалось с позицией Афанасия, которая со временем стала позицией большинства христиан (хотя дебаты продолжались в течение десятилетий и после этого собора). И, что еще более важно, вопреки Тибингу, голосо­вался не вопрос о божественности Христа. Христиане вот уже 250 лет как были согласны в том, что Христос — Бог. Единственный вопрос заключался в том, какова природа этой божественности, и его призван был решить Никейский собор.

Константин в представлении Тибинга

Есть и другие замечания Тибинга, касающиеся императора Константина, которые нам придется рассмотреть в после­дующих главах. Он заявляет, например, что христианская Библия в том виде, в каком мы ее знаем, — двадцать семь книг Нового Завета, — составлена самим Константином в попытке гарантировать единство церкви, в которой он видел силу, способную объединить его империю. Это утвер­ждение, как мы увидим, в корне неверно; формирование канона Нового Завета было длительным, нелегким процес­сом, начавшимся за столетия до Константина и продолжав­шимся еще долго после его смерти. Он не имел к этому про­цессу практически никакого отношения. Кроме того, четы­ре Евангелия, которые мы рассматриваем как часть Нового Завета, имели для христиан твердый статус священных книг еще задолго до обращения Константина, в то время как «другие» Евангелия уже давно были осуждены христи­анскими лидерами как еретические, — Константин их не запрещал.


Далее Тибинг уверяет, что Константин придал христи­анству «мужскую» окрашенность, исключив из него и даже демонизрфовав все женское, поэтому истинная форма христианства, которая прославляет священное женское начало, была утрачена для потомства, если не считать такие незначительные тайные общества, как Приорат Сиона, где она продолжает жить. Как мы увидим, это также не имеет отношения к историческим реалиям, а лишь является следствием полета фантазии, полезного для романа «Код да Винчи», но никак не связанного с реальным ходом истории.

Но прежде чем перейти к этим вопросам, для нас было бы важным рассмотреть другие документы периода раннего христианства, которые упоминают в «Коде да Винчи» Тибинг и, в меньшей степени, Роберт Лэнгдон. Это докумен­ты, ставшие известными в результате недавнего открытия свитков Мертвого моря и библиотеки Наг-Хаммади, кото­рые прояснят для нас истинную природу христианства. Это будет темой следующей главы.

<<Предыдущая глава

Следующая глава>>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


7 + 8 =